Анастасия Шпунтова
Рассказы
Их увозили на расстрел
Помню, как по селу ехал цыганский табор. Стояло знойное лето. Впереди табора на ухоженной, сильной лошади скакал полицай. Вдоль цыганской колонны двигались на мотоциклах вооружённые автоматами немецкие стражи. Табор замыкал молодой, со звериным выражением лица, второй полицай.
Немцы что-то орали, тогда полицаи взмахивали дубинками, подгоняя измученных цыганских лошадей. Помню жалкий плач цыганских детей, исстрадавшихся от жары и от голода. Вот я слышу душераздирающий крик женщины. Табор останавливается на несколько коротких минут. Отчаянный вопль женщины-цыганки разрывает воздух. На улицу выбегают люди. Я бегу туда, откуда доносятся эти жуткие рыдания. Вижу, как молодая цыганка склонилась над умирающим ребенком. Полицай вскакивает в кибитку, хватает умершего ребёнка и бросает его в коляску мотоцикла, прикрыв тряпицей. Наш народ никогда не любил цыган за их попрошайничество, воровство, обман. Но у каждого народа своя судьба, свои обычаи, своя жизнь. В эти горькие минуты люди забыли о своей неприязни к цыганскому племени. Всех объединило одно общее горе – война. Наши женщины бросились в дома, чтобы вынести несчастным кусок хлеба или картошечку. Но полицаи не дремали. Взмах плётки – женщины, плача, убегают. Табор уходит на запад.
Я чётко вижу последнюю цыганскую кибитку. На тряпье сидела юная цыганка. Я прожила долгую жизнь, но никогда не видела больше такой неземной женской красоты. Она была одета в аккуратное цыганское платьице, подчёркивающее её тонкую, изящную фигурку и выделяющее её прелести: стройные ноги и тонкие округлые руки. Юное, белое, с матовым оттенком лицо её обрамляли пышные смоляные волосы с тяжёлыми косами до талии. Над маленьким ушком девушки, словно чудесный цветок, в чёрных волосах горел ярко-красный бантик. Алые, полные губы и белозубая улыбка девушки притягивали нас, детей, словно магнит. Но самым замечательным на её лице были огромные глаза. Они были синие-синие. Густые, тёмные ресницы, будто нежные тени, прикрывали эти два васильковых озера. Её красота, изящество выделяли её из цыганской среды. Она была ничем не похожа на своих соплеменниц. Она была необычна. Цыганка сидела и улыбалась, не зная не ведая, куда и зачем её везут. Юная, совсем ещё девочка, она улыбалась жизни: небу, солнцу, может быть, первому чувству любви, коснувшемуся её души. Девушка радовалась, забыв тяготы войны и тяжёлые цыганские будни.
Мы, дети, смотрели вслед удаляющейся кибитке. Красавица мило посмотрела на нас, чарующе улыбнулась и помахала нам ручкой. Полицай тихо бросил: «Их везут на расстрел».
Их везли на запад, в сторону посёлка Вишневский. Их увозили куда-то в поля и леса. Их увозили на расстрел.
Шурочка
Шурочка жила в Пятовске через один дом от нашего. До войны окончила семь классов и курсы учителей для начальной школы.
А тут – война. Девочка повзрослела, оформилась, как-то внезапно стала очаровательной девушкой. Её нельзя было назвать красавицей, но её манера говорить, улыбаться, одеваться со вкусом делали её неотразимо женственной.
Я и сейчас явственно вижу её. Вот поднимается она в гору, неся вёдра с водой на коромысле. Нет, она не поддерживает коромысло. Шурочка некрупно шагает, вскинув кверху маленькую головку с роскошными пышными волосами; её большие карие глаза с лукавинкой устремлены в небесные дали, но она прекрасно балансирует маленьким телом статуэтки: удивительно мягко покачиваются её бёдра, тонкая талия изящно гнётся, и на редкость прямая спинка и округлые плечики кокетливо подёргиваются в такт шажкам. Восхитительная гармония!
Коромысло покорно лежит на её плечике, словно пригвожденное, и вёдра, наполненные до краёв, плывут так величественно, что ни одна капля не вздумает возмутиться и вырваться на волю. В спокойнейшей глади вёдер отражаются синева неба и игра солнца. Раскованное тело Шурочки играючи, легко и картинно поднимается в гору. Головка девушки неподвластна житейским заботам. В глазах – мягкий, тёплый свет, на губах – блуждающая, милая, загадочная улыбка. Шурочка живёт радостью от предстоящего вечера любви…
А как умела она смастерить себе очередной наряд из ничего! Эти красивые платьица и блузки нас приводили в восторг. Подружки их копировали, да куда им до Шурочки! Там всё решали не столько её умелые руки, сколько выточенное тело богини Флоры.
Маленькая Шурочка была беспредельно любвеобильна. Шурочку провожали, целовали, любили.., а женились на серых, зачастую несимпатичных занудах, но, по их мнению, надежных.
Помню её бурный роман с В.М. В. кадровый офицер служил до войны где-то в Подмосковье. Там он женился на медсестре Нине, симпатичной девушке из Орехово-Зуево. У них родилась дочь. Война…В. Ушёл на фронт.
Когда Брянщину освободили от немцев, В. получил отпуск, приехал в Пятовск к отцу-матери. И увидел Шурочку. И были ночи, и была любовь. И была разлука. И что удивительно! В селе ни злословия, ни пересудов. Обаяние Шурочки распространялось на души самых отъявленных сплетниц, нейтрализуя их любопытство и злые языки. Вскоре приехала и жена В. с дочкой. Но он уже уехал. Узнав о похождениях мужа, мудрая женщина ответила: «Ну и пусть. Война…»
Погиб он незадолго до окончания войны. Каково же было горе родителей, потерявших единственного сына.
А Шурочка? Она порхала будто Дюймовочка, с цветка на цветок; по-прежнему влюблялась, бросала, её тоже любили, бросали, но, выражаясь языком современного жаргона, ей было всё «по барабану».
Она никогда не злопыхала, не оскорбляла оставивших её поклонников, а продолжала влюбляться, каждым избранником восхищалась и принимала участие в его жизни. Ну, душечка! Чеховская душечка! И только.
Помню свадьбу в доме моей подруги Н.С. Её старшая сестра выходила замуж в 46 году за нашего односельчанина П.Д. Жених вырос в добропорядочной семье, переехавшей из Брян-Кустич в Пятовск в голодное время тридцатых годов. Ещё в довоенное время на фоне деревенских парней П. выделялся внутренней культурой, врожденным умом, тактом и красотой. До призыва в армию работал в селе заведующим клубом и читальней. После срочной службы остался в армии. Война…От П. – ни строчки.
В 43 году он писал письма родителям, частые, теплые. …И вот приезд. Ему – 28 лет, невесте – 21. Свадьба: молодые, Н.С., я и Шурочка. И это вся послевоенная свадьба! На столе пара бутылок дешёвого вина и нехитрые закуски. Мы пьём за здоровье и любовь молодых. Нам хорошо, весело. А Шурочка в своей стихии – она уже положила глаз на жениха. Я на балалайке тренькаю «Цыганочку», и Шурочка раскованно, игриво выходит на центр комнаты. Её стройные ножки выбивают каблучками «колена», гибкое тело легко кружит по комнате, во взгляде её светло-карих глаз играет улыбка. Конечно, ей далеко до Манюшки Гордоновой. Но фигурка, глаза, очаровательные уста, кокетливая гармония тела и духа делают её неотразимой.
Небольшим, но приятным голоском Шурочка, игриво взглянув на застолье, припевает:
Не гармошечка играет,
А четыре пальчика.
Милка девочку родила,
Мне хотелось мальчика.
Жених бросает точный взгляд на Шурочку, наливает стакан вина, выпивает залпом и неотрывно смотрит на искушение.
Маленькая хищница, учуяв интерес к своей особе, мобилизует все возможные свои чары: глаза её блестят, горят, излучая огонь души и радость желанной победы. И из её сердца, пылающего от жажды любви, рвётся новая частушка:
Я милого целовала,
А он меня горячей.
Черт с тобой, что ты женатый,
Лишь бы не было детей.
И всё это так мило, кокетливо, призывно-очаровательно. Играют по кругу прелести Дюймовочки. Вот она приостанавливается, дробно стучит каблучками и, окинув лукавым взором смеющихся глаз застолье, впивается блудливо в глаза жениха.
Красавец, интеллигент, прошедший войну, огни и воды, баловень женщин, очарован и околдован: он уже ничего и никого не видит и не слышит. Теперь он смотрит только на Шурочку.
Всё понимающая Шурочка добивает свою жертву:
Полюбил меня военный,
А ему я по плечо:
Становилась на кровать,
Чтоб его поцеловать.
И «военный» сражен, повержен. Любвеобильная душа Шурочки, поправ все приличия, рвётся навстречу сердцу забывшегося жениха. Я чувствую, как накаляется атмосфера в доме, бросаю балалайку и, сославшись на головную боль и поздний час, с большим трудом отрываю Шурочку от танца и увожу её домой.
…Наша Шурочка ещё долго порхала, влюблялась. Жизнь без любви была для неё немыслимой…
Окончив педучилище, работала в одном из сёл нашего района. Там она вышла замуж за местного парня. Вскоре семья уехала в Подмосковье, где они работали и растили дочь. Раза два Шурочка приезжала на родину, всё такая же лёгкая, маленькая, кукольная соблазнительница.
Говорят, что она уже ушла в мир иной…
И на земле стало меньше одной грешной чаровницей.
Дважды похоронен
Ванечка вырос в семье Каина. Это проклятое слово «каин» неизвестно откуда и когда заклеймило род Вани. Возможно, явилось оно из тёмных глубин веков, и прародителями его были далёкие предки, проклятые небом.
Изба Каина граничила с сельским кладбищем. Ваня был поздним и единственным ребёнком у пожилых родителей. Скромный, застенчивый, большеглазый Ванечка был любимцем односельчан. Ещё в отрочестве заговорила в нём страстная тяга к музыке. Родители купили ему простенькую гармонь, и Ванечка часами не мог от неё оторваться. Вскоре мальчик-самоучка так заиграл, что удивил не только родителей, но и всю деревню. Родители, с трудом собрав деньги, купили Ване гармонь высшего класса – в деревне её называли полубаяном.
После школы закончив профучилище, работал в Унече. Но каждый выходной и праздник брал он гармонь, выходил он на улицу и играл.
Боже мой! Что это была за музыка! Неземные мелодии взлетали из-под талантливых пальчиков Вани: то взметнувшись вверх, лились, ликовали мажорные голоса и будили, призывно манили человека в мир счастья и безбедной жизни; то вдруг, уйдя в другую тональность, плыла на полутонах мягкая, лиричная, богом данная импровизация. Плакали звуки-голоса, тихо вздыхали басы. И снова мажор, торжествующий, звонкий, радостный – полёт души Вани. Это был дар свыше. Искусно извлеченные, изумительные переборы уносились в ночь – и гомонящая ночь затаила дыханье. Перед талантом склоняли головы деревья, цветы и травы. И умолкали птицы, и всё живое вокруг замирало в низком поклоне.
Люди выходили во дворы и восторженно шептали: «Вот играет сын Каина – мёртвого поднимет». Мёртвых не поднимал, но старые, немощные выползали на улицу, больные открывали окна, капризные дети в колыбелях умолкали. И всё это застывало, боясь разрушить гармонию великого таланта и души. Ванечка играл…
Война.. Он ушёл на фронт. Два года родители тщетно ждали весточки от сына. Да откуда ей было придти? Село было занято немцами. В сентябре 43 прилетели первые ласточки-треугольнички с фронта. От Вани весточки не было…Каждый день выходили родители навстречу почтальону. Видя их отчаяние, она говорила: «Успокойтесь, напишет вам Ваня, скоро напишет». И вот он, страшный конверт со словами: «Ваш сын геройски погиб в боях за Сталинград». Поседели старики в одночасье, стали часто побаливать и похоронили Ванечку в своих душах. Но боль не отступала, так и жили с ней, горевали.
Но страшное проклятие снова повисло над избой Каина. Через год пришёл другой конверт с размытой, неразборчивой печатью. Незнакомый человек писал, что их сын жив, но из-за некоторых обстоятельств пока не может им написать, что скоро, вот-вот вернётся к ним, ждите.
У меня нет дара описать радость воскресших родителей Вани. Но проходили дни, недели, месяцы, Ваня не писал, не приезжал. В каждодневном ожидании прошёл ещё год. Бедные старики с тем письмом отправились в военкомат. Военком, рассмотрев каракули, нацарапанные безжалостной рукой негодяя, молчал, пораженный подлостью человека. Внимательно посмотрел он и на конверт с размазанной печатью, всё понял: то была злая шутка подонка. Местный житель, исчадие ада, смастерил подобье печати, нацарапал письмо и опустил его в почтовый ящик. Ни на одной карте мира не значилось выдуманное название города.
Старики в горе катались по полу, плакали. А когда настал вечер, отправились на облюбованное место кладбища, где должны были их после смерти похоронить соседи. Долго лежали они на траве, причитая и плача, старики молили Бога взять их поскорее. Зашумели деревья в тревоге и тут же умолкли, и поникли травы, и утихли птицы. Чёрная печаль окутала землю…
Вдруг налетели тучи, потухла луна, и померкли звёзды; небо разверзлось, ударил гром, и водяная стена рухнула наземь…Задрожала земля, застонала, заплакали деревья и травы, онемело чёрное вороньё, и люди застыли в скорбном молчании. Несчастные старики рыдали, их слёзы смешивались с потоками дождя и неслись в реки, большие и малые. Возможно, влились они в Волгу и омыли косточки Ванечки.
Так во второй раз был похоронен воин и талантливый музыкант.
А на соседней улице у калитки под проливным дождём стояла девушка с прекрасным русским лицом, тронутым двумя скорбными морщинками, в ясных глазах её – печаль. Горькие слёзы невесты катились по бледным щекам, горячие губы шептали только два слова: «Ваня, Ванечка».
Крик её души – отчаянное «Ваня, Ванечка» - рванулся и вознёсся в небесные дали навстречу душе Ванечки.
Васильковое поле
Васильковое поле лежало за крошечным посёлком «Мазовка», отделяющем Унечский район от Стародубского. Девочка быстро пробегала это удивительно-патриархальное селеньице из пяти изб.
Здесь, на Унечской земле, всё было другим: избы с маленькими дореволюционными окошечками, женщины, одетые по-старинному, в чепцах и сарафанах древнего кроя. Говор здешний тоже отличался от стародубского.
Она бежала на свою маленькую, горячо любимую родину, в село Брян-Кустичи. И казалось ей, что она никогда не видела таких удивительных просторов, напоённых благоуханьем цветущих полей и лугов. Всё мне, девочке, было мило здесь и дорого. Я бежала, летела по родной земле, и моё маленькое детское сердце трепетало и пело.
За посёлком стояло золотая стена поспевающей ржи, пронизанной васильками. Васильки! «Редкая птица долетит до середины Днепра», редкий цветок так умиляет душу человека. Тёмно-голубое чудо! В природе так мало голубых цветов. Василёк! Нет тебе соперника. Разве что лупоглазая ромашка? Да, заполонила она луга и пригорки, палисадники и огороды. Хрупкий, быстро увядающий цветок, стал сорняком. Василёк же не разменивается. Скромный и нежный, растёт он избирательно. Растёт только на просторах, во ржи и пшенице. Роскошные розы, пёстрые гвоздики, пылающие гладиолусы так не тронут сердце наше, как милый букет васильков в простенькой вазе. В детстве мы плели из них веночки. Василёк нетребователен к влаге, и поэтому наши веночки долго оставались живыми.
Узкая тропинка, прячась в тени ржи, склонившейся под тяжестью налитых колосьев, вилась тёмной змейкой и разрезала васильковое поле. Я бегу по этой тропинке, не чуя ног, и рву васильки для венков моим двоюродным сёстрам. Вдруг слышу в недалёкой глубине золотого поля, как что-то зашумело и заговорило: черноволосая голова человека льнула к молодой женщине. Я сбавила скорость и приостановилась, пораженная непривычной картиной: черноволосый всё льнул к девушке и, поправляя васильковый венок на её голове, гладил роскошные пепельные косы, целовал её руки. Девушка смотрела перед собой, в её прекрасных темно-синих глазах были любовь и растерянность, горечь и испуг. Два хрустальных ручейка слёз катились по её щекам. Глянув в мою сторону, она вздрогнула и опустила голову. Это была Оля, девушка из моего родного села.
Мне было – 10 лет, Оле – 19. Девушка слыла среди сельчан красавицей и недотрогой; рано потеряв отца, она выросла в наибеднейшей семье. Красавица блюла себя, понимая своё положение бесприданницы. Блюла и тайно ждала своего принца. И вот она – любовь: приехал в село на практику молодой агроном, весёлый и умный красавец, вскружил Оле голову, наобещав ей золотые горы, и уехал.
А в начале сорокового года родился у Ольги сын, назвала его она именем возлюбленного – Серёжей. Ребёнок был копией отца: большеглазый, яркий, красавчик. Оля, приняв удар судьбы, замкнулась и похоронила себя в ветхой избёнке.
1941 год. Я снова иду в Кустичи. Вспоминаю вечер самодеятельности в канун Первого мая. Сельский клуб был забит людьми до отказа. В зале была и Оля, удручённая, одинокая, но всё такая же красавица. Вот только в бездонных синих глазах стояли тоска и безутешность.
Сцена играла, пела, читала – зал смеялся, хлопал в ладоши, ликовал. И вдруг голос: «Оля, пусть Оля споёт!» Голос подхватил зал, хором скандируя: «Оля, Оля, спой!» Девушка опустила голову, а зал просил, требовал, ждал. И Оля поднялась на сцену и запела «грудью»:
…А он гладил, гладил мои косы,
Ой, да на руках во ржи меня носил, носил.
Зал замер. Баянист от Бога, то тихо шёл за бархатом голоса, то переходил на чарующий, нежный аккомпанемент. В мёртвой тишине зала звучал только голос Оли, тёплый, мягкий, обволакивающий. Оля пела… Но вот уже в зал уже рванулись последние горькие, трагические слова:
Выйду в поле – всюду рожь густая,
Ой, да покатились слёзы по лицу.
Ой, ты, рожь, ты, ржица золотая,
Ой, да ты сгубила молодость мою.
Затосковала, заголосила песня и перешла в отчаянный, горький речитатив – плач души Ольги. Закрыв лицо руками, она бросилась со сцены к выходу. Тогда баянист пронёс мелодию песни – тоску с такой страстью и печалью, что зал вздрогнул, загудел, загрохотал ладонями, восторженными голосами и слезами растроганных женщин.
Олю любили, жалели, что было редкостью в те времена, карающие девушек, преступивших грань в отношениях с мужчиной. Далёкая от легкомыслия и волокитства, серьёзная и трудолюбивая, отзывчивая, она не вызывала у односельчан презрения и насмешек. Тяжело пережив своё горе и «падение», блюла она себя, затворив своё сердце в четырёх стенах. На этот вечер вышла она впервые за последние два года.
Годы войны легли тяжелым бременем на её хрупкие плечи; мать умерла, билась она в одиночку на земле, растила сына. Так и бедствовала, пока не появился и не вошёл в её жизнь Иван Васильевич Кожанов.
***
Иван Васильевич Кожанов воевал в сапёрном батальоне. Сколько было разминировано сапёрами дорог и мо